Киевская Оля
Оля, о которой здесь пойдёт речь, - один из самых удивительных людей, которых я знаю.
Мы давно не общаемся. Поэтому то, что я пишу про неё ниже, пишу в прошедшем времени.
Я всегда помню про её день рождения. И поэтому именно сегодня размещаю здесь то, что размещаю!

Впервые я оказалась в Киеве в четырнадцать лет. Проматывая изрядный кусок своей жизни назад, я вижу, как мы с отцом выходим из поезда. Я оказалась в Киеве впервые (мы заехали сюда по пути) и мне хотелось как можно скорее последовать дальше в Одессу. Олю я представляла себе как нормальную взрослую тётю и не испытывала ни малейшего желания с ней знакомиться. Боюсь, что я стояла на вокзале с самым угрюмым и настороженным видом, пока мы ожидали её прихода.
А она вдруг подлетела к нам, сияя, с разноцветным букетиком, который ей не терпелось мне преподнести. И сразу же пробудила во мне проблески маломальского снисхождения.
Чуть позже, гуляя, мы остановились посидеть на какой-то скамеечке, поблизости фонтана, и Оля весело заметила: «А ведь это у меня не просто какой-то мусор в руках. Это газета, в которой написано, какие мероприятия сейчас проходят в Киеве. Так что мы можем поискать что-нибудь интересное для себя!» Мы стали прилежно изучать газету, продолжая сидеть на скамейке. На самом деле я не уверена, что рядом действительно был фонтан. Оля сама казалась струями падающей воды, которые переливались на солнце, за которыми угадывалась радуга.
Мы отправились в какой-то старинный собор на концерт: в программе были обозначены произведения Баха, нескольких других классиков и одного совершенно нам не известного и, кажется, современного композитора. Пока музыканты, перед выступлением, настраивали инструменты, раздавалась ужасная какофония, и мы втроём смеялись, воображая, что это они уже представляют публике незнакомого автора. Оля просто умирала от хохота. Она всегда смеялась безудержнее и заразительнее всех.
Ночевали ли мы с отцом у тёти Ривы или мы остановились в однокомнатной квартирке на Доброхотова, каким-то чудом разместившись там вместе с её постоянными обитателями: Олей, Машей и Васей? Точно не знаю, но мне кажется, что довольно-таки суровый образ тёти моего отца выплывает из более поздних воспоминаний…
Прогулки сменялись домашними вечерами, одухотворёнными звучанием пианино и изысканно-поэтическим вкусом Олиных пирогов с вишней. Из всего, что мы играли друг другу, мне больше всего запомнились русские романсы в Олином исполнении. Боюсь, что я никогда не любила русских романсов, но она пела их настолько легко и задушевно, что мне показалось, будто я никогда ничего лучшего в жизни не слышала.

Когда мы снова все вместе стояли на платформе – теперь Оля провожала нас – она спела нам песенку из слов, которые только что успела набросать на какую-то известную мелодию:

Пусть пролетели дни, но не забудутся они,
Заветным краешком души отражены.
Ронял неспешный летний дождь каштанов белые цветы –
О, сколько было в это встрече столь желанной доброты!

Сидя в поезде и следуя дальше (а ведь мне уже не хотелось ни в какую Одессу!), я увозила с собой образ высокой полупризрачной феи, с голубыми глазами и светлыми локонами. Позднее выяснится, что рост у Оли средний, глаза коричневые и волосы – тёмно-русые, а то, что мне запомнилось, было, вероятно, её просвечивающей душой.

Квартирка на Доброхотова, несомненно, обладала какой-то особой энергетикой, хотя ничего особенного в ней не было. Несмотря на множество книжных полок, книги на них не умещались и частично сваливались на пол, а частично забирались на пианино, на котором лежали вместе с нотами огромными штабелями. Старенький проигрыватель, куча пластинок. Буквально несколько безделушек, приютившихся на стелажах. Аквариум с рыбками слева от плиты, а на подоконнике фиалки. Их разводит, по-моему, Олин сын Вася. Здесь никогда не было какого-то исключительного порядка, видимо, Оля совершенно не успевала аккуратно и красиво раскладывать вещи по местам.
За окном росла берёза; когда я увидела её впервые, она была совсем небольшой. Из последовавших Олиных писем я узнаю, что берёза вымахала ни на шутку, уже почти дотягивается до Олиного окна. А чуть позади от берёзы находился телефон-автомат, который, правда, за всё это время нисколько не увеличился в размерах, но по-прежнему там находится.
Я буду снова и снова возвращаться в эту квартиру, приезжая самостоятельно. Как-то раз я даже не предупредила Олю о своём появлении, и когда она в семь утра обнаружила за дверью меня, нежданно-негаданно прилетевшую из Новосибирска, она совершенно не удивилась. Как будто произошло какое-то совершенно повседневное, хоть и отрадное, событие.

Благодаря своей удивительной коммуникабельности, Оля любила непринуждённо общаться даже с самыми случайными людьми.
– А вы знаете, что все киоски в Киеве уже позакрывались, и вы – наше единственное спасение? Нам с Катенькой так хотелось мороженого!
Парень-продавец, который тоже собирался закончить свой рабочий день, но ещё не успел, пробормотал что-то невразумительное в ответ. Люди в Киеве, большей частью, были недружелюбны, они не особенно поддерживали Олю при её попытках вступать в разговоры, но её это не нисколько не смущало.
Однажды мы решили попробовать вместе заработать немножко денег – я, как обычно, собиралась играть на блок-флейте в переходе метро, а Оле я вручила музыкальный инструмент, некогда завезённый из Бразилии. По научному он называется «фрикционный барабан», а попросту – урчалка. Потому что если водить влажной тряпочкой по тростинке, торчащей у него изнутри, он действительно издаёт уморительное урчание, которое (в зависимости от техники игры) может быть отрывисто-задорным, а может быть нежно-протяжным.
И Оля и я предполагали, что все кругом будут заворожены этими дивными звуками и денежки посыпятся на нас целыми горами, и вот уже встали у стены в переходе. Оля, осваивая новый инструмент, заиграла на нём так весело и шаловливо, что это могло бы, конечно, иметь бешеный успех, ни окажись прохожие чересчур пугливыми; они смотрели на нас с недоумением и даже норовили шарахнуться куда-то в сторону. Только одна древняя-древняя и совершенно бесстрашная старушка, всем своим видом выражая глубокое сострадание, бросила нам копеечку или две. Я сдержанно сказала: «спасибо», а Оля, как обычно, с весёлым смехом, подскочила к ней, чтобы обнять и поцеловать в щёчку.
Со всеми друзьями и самыми случайными знакомыми Оля была такой же весёлой и бесшабашной, на каждого стремилась обрушить волны тепла, хотя это совсем не означает, что она действительно так уж положительно оценивала любого из них. За глаза она нередко отзывалась о ком-нибудь весьма критически и даже пренебрежительно, но, встречая этого человека, смотрела на него с сияющей улыбкой, будто была готова объясняться ему в любви. Если честно, это меня коробило, но было ли это проявлением неискренности, фальши? Такого ощущения почему-то не возникало. В Оле просто слишком много было душевной щедрости, которая распространялась на всех без разбора, обрушивалась, как слепой июльский дождь, на всех и на всё кругом, стараясь каждому подарить радугу.

Однажды, когда я гостила у неё во время школьных каникул и уже собиралась уезжать, я перед этим очень долго и мучительно стирала своё нарядное платье. А после того как оно высохло, мы решили погулять по Киеву – бродить по городу целый вечер и кусочек ночи, перед отходом поезда. Этот план имел особое значение, потому что Оля только-только оправилась после тяжёлого ОРЗ и мы до сих пор ещё не успели предпринять ничего такого романтического.
Гуляя, мы увлёчённо разговаривали о музыке, о каких-то любимых композиторах или произведениях. Где-то на Крещатике мы успели (по своему обыкновению, в последний момент) купить абрикосовое мороженое, и, поедая его по дороге, я вдруг заметила, что очень здорово уделала своё с таким прилежанием отстиранное платье!
Моему отчаянию не было предела. Оля, утешая меня, сказала, что сводить фруктовые пятна – дело нехитрое, надо только полить на них кипятком. Но по возможности лучше это сделать незамедлительно по их (пятен) появлении. И мы не могли придумать, куда бы нам наведаться с такой целью – время было позднее, а все кафешки и прочие злачные заведения в том доперестроечном Киеве успели закрыться.
Неожиданно мы заметили, что находимся возле консерватории и начали отчаянно стучатся в двери этого достойного заведения. Нас запустили полупьяные сторожа. Они пялились на нас в полном изумлении, а Оля объясняла им, что нам не нужно ничего, кроме чашечки кипятка, чтобы свести досадные абрикосовые пятна.
– Вы знаете, – громко смеясь, продолжала она, – мы тут всю дорогу говорили о музыке… И поэтому, когда мы оказались возле консерватории, мы поняли, что это именно то место, где нам помогут совладать с нашей бедой!
Один из сторожей ненадолго отошёл и вернулся с чашечкой воды. Она оказалась совсем не горячая, но когда мы разочарованно это отметили, он обиженно возразил, что она кипячённая. Мы попросились в туалет, где были умывальники, и обнаружили там кусочек мыла. Оля принялась спасать моё платье, при помощи мыла и прохладой воды (поскольку никакой другой не было), с такой страстью и таким остервенением, что прошло минут десять, и дело было сделано. Совершенно счастливые, мы кинулись благодарить сторожей и кончилось тем, что мы не на шутку с ними подружились. Они провели нас в маленькую аудиторию, где стояло пианино, на котором они, как оказалось, даже умели немножко бренчать. После того как они нам это успешно продемонстрировали, за пианино расположилась Оля – она исполнила песенку, которую сочинила сама, на стихи одной своей знакомой. Эта песенка, очень светлая и безмятежная, как нельзя более кстати пришлась в тот полуночный час, в такой душевной компании и удивительной обстановке!

Умела рука, и стружка легка.
От лака лоснятся резные бока.
Так солнечным днём появился на свет
Красивый, как старая сказка, буфет…

Когда мы уходили, оба сторожа уговаривали нас посетить их снова – чтобы пообщаться и помузицировать… а заодно и постирушку устроить. Последнее предложение они, правда, не высказывали прямо, но наверняка они это имели ввиду. Мы решили, что обязательно воспользуемся их гостеприимством, когда у нас накопится побольше грязного белья, и опять завалимся к ним в полуночный час, но теперь уже не налегке, а с гигантским тюком, где будут лежать наготове многочисленные платья, простыни, пододеяльники и так далее.
«Они так и сказали, - в восторге уверяла Оля, рассказывая эту историю моей маме и лишь слегка утрируя факты, - чтобы мы, если как-нибудь ещё захотим постираться, не вздумали идти в какой-нибудь музей, театр или университет… Или, паче чаяния, в министерство сельского хозяйства… А шли бы только к ним, в консерваторию!»

Я никогда не переставала удивляться Олиному чувству юмора. Иногда её шутки её бывали довольно-таки своеобразными.
Однажды, когда мы гуляли на берегу Днепра, меня укусила какая-то противная собачка. Правда, она была при хозяевах, которые жили прямо здесь, в маленьком бараке.
Я, конечно, расстроилась и рассказала Оле, что несколько лет тому назад страдала фобией бешенства.
– Но ведь это же было предчувствие! – в восторге воскликнула Оля.
И сколько я потом ни возвращалась к этой теме, она принималась весело настаивать, что нет ничего интереснее, чем умереть от бешенства, и разве не пора мне, действительно, сменить обстановку, отправившись на тот свет?
А однажды вечером посмотрела на меня с необычной серьёзностью и сказала: – Сегодня, Катя, тебя ждёт большое разочарование.
– Какое же? – встревожено осведомилась я.
– Сегодня ты уснёшь совершенно спокойно. Тебя не будут одолевать никакие страхи.
И действительно, в ту ночь я уснула на удивление безмятежно, хотя так бывало далеко не всегда.
Уже вернувшись из Киева домой, я попросила Олю, чтобы она (как раз прошло две недели) съездила на Днепр и разыскала ту собачку, и узнала, жива ли та и здорова ли?
И Оля выполнила поручение, а потом рассказывала мне по телефону, как «Леська» передавала мне горячий привет, как она обрадовалась сосиске, которую Оля ей принесла, и как хозяева её гордо рассказывали, что она каждый месяц кого-нибудь кусает, и до сих пор ещё никто не заболел!

Неудивительно, что Оля подружилась даже с тётей Ривой. Это была родная тётя моего отца, к которой я всегда буду обращаться только «на Вы» (как и сам отец). Называла я её по имени и отчеству. Пару раз пыталась остановиться у неё в Киеве, но очень быстро сбегала к Оле. И тётя Рива была этому рада.
Она была теперь на пенсии, а раньше работала аптекарем и, по-моему, эта должность замечательно ей подходила, хотя она увлекалась музыкой и неплохо играла на пианино. Возможно, она в какой-то момент думала о том, чтобы стать профессиональным музыкантом. «Неужели такие мысли действительно приходили ей в голову? – заметит мне однажды Оля с искренним изумлением. – Ведь ясно же, что тётя Рива – прирождённый аптекарь, я просто вижу, как она старательно отцеживает лекарства, как аккуратно выдаёт их покупателям по рецептам…»
Как бы там ни было, профессиональным музыкантом тётя Рива не стала, но на пианино играла (классическую музыку, разумеется) чуть ли каждый день, относилась к нему чрезвычайно трепетно и не разрешала мне даже положить на него даже нотную тетрадь (потому что считала, что любой самый ничтожный груз может ему повредить).
И вот однажды, когда я впервые приехала к тёте Риве вместе с Олей и с Машей, мы стали играть друг другу все по очереди, а потом пили чай и разговаривали. Оля, как всегда, распространяла кругом волны любви, света и волшебства, и тётя Рива мало-помалу прониклась к ней самой неподдельной симпатией.
– Вам, наверное, тяжело приходится с вашими гостями? – спросила она Олю сочувственно, имея в виду, конечно, меня.
– Ох, вовсе нет, – ответила Оля, – с ними не так скучно жить на свете. Катя вообще молодец, она очень помогает мне по дому.
– Разве? – удивилась тётя Рива.
– Да-да, – подтвердила Оля, – причём я Катю ни о чём не прошу, она просто видит, когда я устаю, и сама берётся за любую домашнюю работу!
А ведь я всего один-единственный раз помыла у Оли посуду. Она в этот вечер села за пианино и так далеко улетела куда-то вместе с ним и раскрытым нотным альбомом, что я не могла не совершить этого ничтожного подвига.

Сама Оля по профессии геофизик. А я уверена, что из неё получился бы великолепный музыкант. И ещё она могла бы стать замечательной актрисой. Одно время она играла в самодеятельном театре, и она рассказывала мне, что испытала совершенно непередаваемые чувства, сознавая, что управляет целым залом, держит во власти сотни людей. Её подруга Лариса, из того же театра, однажды чуть не расплакалась, заметив, что некоторые зрители пришли на спектакль с бутербродами в руках, ей показалась обидным выступать для жующих людей. А Оля не поняла, чего тут расстраиваться – ведь люди пришли отдыхать, и почему бы им при этом ни кушать – да она сделает так, что они сейчас же забудут про свои бутерброды! «Нет, такой тонкой, как Лариса, я наверное никогда не буду!» – потрясённо думала Оля.
Она, по-моему, всегда переживала, что не стала актрисой. У неё было особое свойство, важное для такого рода деятельности: она всегда хотела поделиться всем интересным, что довелось ей увидеть, услышать, узнать. И главное, она умела заражать своими увлечениями: я думаю, что никогда (и тем более в 15 лет) ни осилила бы «Замок» Кафки, если бы Оля ни втянула меня в этот роман.
Иногда я звонила Оле по междугороднему телефону, хотя это было чревато огромными счетами: ведь она всякий раз хотела рассказать мне кучу интересного, обрушить на меня нескончаемый вихрь нежных признаний, и, конечно, узнать обо всём, что происходило в моей жизни. Когда однажды она сломала ногу и обрекла себя на длительное заточение дома, она добралась до Конан Дойля и перечитала его от корки до корки. И когда она рассказывала мне про него в процессе наших телефонных бесед, мы обе совершенно забывали, что время идёт и денежки набегают.

Оля первая открыла для меня Мандельштама. И Бродского. Однажды, когда я находилась в Киеве, мне опять захотелось погулять в Одессе, и мы решили рвануть туда вместе с Олей. С билетами была напряжёнка – нам удалось попасть только в общий вагон и там отхватить, на двоих, одно-единственное место. Я расположилась у Оли на коленях. У нас с собой был сборник стихотворений Бродского, и вот мы принялись читать их друг другу, по очереди, вслух. Ночь пролетела незаметно. После этой незабываемой ночи мы решили, что можно перейти «на ты» (Оля, конечно, и раньше говорила мне «ты»).
Она сама писала короткие рассказики и стихи – не часто, и, уж не знаю, насколько хорошо это у неё получилось, но её строки всегда были исполнены каких-то озорных бликов, ласкового звона или плеска:

Хоть светит счастья солнышка
Круглый год,
За крышу дома нашего
Не упадёт.
Да зайчики его лучей
Всё разбегаются,
Скользят и где-то там
Отображаются…


Я зеркальце поставлю
Поутру
И для тебя букетик
Соберу.

Я подружилась с Олиной дочерью Машей. Однажды мы с ней даже подготовили вместе маленький спектакль по стихотворениям Мандельштама. Я сейчас уже совершенно не помню, как это выглядело – хотя нет, вижу Машу, которая ходит по комнате и пытается поймать что-то руками, смешно хлопает ладонями, как будто убивает мух, а я в это время зачитываю:

Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Слепая ласточка в чертог теней вернётся…

Наше представление мы показали одному-единственному зрителю – Оле. И если оно продлилось около двадцати минут, то Оля потом не менее часа рассказывала нам о своих впечатлениях. Меня до сих пор удивляет, как получилось, что весь спектакль целиком она превознесла до небес, а каждый эпизод в отдельности раскритиковала…
Но безусловно, лучше всего у меня с Машей получилось по мотивам мандельштамовского четверостишия сочинить следующее:

Звук осторожный и глухой
Свалившегося на пол шкафа
Среди немолчного стенанья
Всех обезумевших жильцов.

Мы написали эти строки мелом на доске, которая висела в кухне. Никогда не забуду Олиного хохота, который раздавался целый вечер, после того как она это прочитала!

Одним из самых неисправимых, но милых Олиных недостатков был её ужасный почерк. Её письмена испещряли бумажные листы подобно тому, как солнечные змейки, в каком-то сумасшедшем танце, елозят по воде, подобно тому как струи ливня с неистовством хлещут по лужам. Буквы весело подскакивали, вдохновенно взлетали, набегали одна на другую, словно отображая весь безостановочный вихрь Олиных мыслей и чувств. Я не сразу, но мало-помалу приспособилась распознавать слова и фразы посреди всего этого потока.

Оказывается, одни и те же письма можно получить несколько раз в жизни. Вначале почтальоны приносят их через неделю после отправки, как приветы из вчерашнего (ещё почти сегодняшнего) дня. А потом, спустя примерно пятнадцать лет, почему-то вспоминаешь про них, и думаешь – найдутся ли? И вдруг обретаешь заветные послания из прошлого (уже вполне далёкого прошлого) в коробочке, которая долго была зарыта где-нибудь на нижней полке в шкафу.
Да, именно такая коробочка неожиданно попалась мне в руки, и сколько же вдохновенных строк вывалилось из неё!
Я хочу привести здесь эти строки, снова пронзительно зазвучавшие в моих руках, хотя боюсь, что аккуратные, ровные и (что хуже всего) разборчивые буквы на страницах задуманной книги не передадут всего содержания, которое открывали для меня непрестанно «куролесящие» письмена, некогда возникавшие под рукой моей героини. (Предупреждаю, что если где-то отдельные слова будут заменены троеточиями, это вовсе не значит, что цензура чего-то не пропустила, а просто не всё я ещё исхитрилась расшифровать)
«Милая Катя! Сначала – об удивительном. Стояла сейчас у окна в кухне и ждала, когда согреется вода, и уже знала, что буду тебе писать, а под окном всё качалась и всё шелестела берёза, и падало солнце ярким своим светом и – впервые – я увидела, как она выросла, и какой у неё ослепительный и высокий ствол – вровень с окном, и ниспадающие пряди удлинены и сквозь них – багрянец таких далёких, таких маленьких ... , и ещё прилетают птицы – синицы и сойка – и качаются сквозь ветви и вместе с ними, такие яркие и такие живые – и улетают, и вновь возвращаются, как будто им обязательно нужно вернутся сюда…, и они летают, и берёза сияет – а у меня вдруг так спокойно на душе стало, и так хорошо, что показалось – всё в эту минуту я получила, что от жизни можно просить. И мир уравновесился, и вы, мои дорогие люди, прошли сквозь сердце, кажется ..., и ничто не нарушилось, и никто не мешал друг другу…»
Я совсем не знала тогда, что Оле вскоре предстояла серьёзная операция, было подозрение на злокачественную опухоль. К счастью, диагноз не подтвердился…
«…мы сидели вдвоём (на платформе?), и папа твой ждал начала посадки, а я писала тебе записку, и это продолжалось несколько минут, но в этих минутах всегда сосредотачивается самое главное – в них как бы проверка на прочность, в них реальность, которая вмещает года, и вся наша жизнь – это калейдоскоп встреч, размышлений, поступков и обязанностей, которые немыслимы без мгновений, всплесков Постижения, качественных скачков, в которых совершается эволюция Духа. Пастернак в том стихотворении это хорошо прочувствовал, помнишь? «…Так значит, и впрямь, всю жизнь удаляется, а не длится любовь, удивленья мгновенная дань?» Но это касается всех проявлений бытия».
«У нас целый хоровод событий. Просто потрясающих! Прежде всего, мы приобрели стереопроигрыватель и теперь слушаем классику. …я, когда в первый раз поставила сонату Бетховена в исполнении Шнитке, прямо вознеслась под потолок и чуть было совсем ни упорхнула в форточку. (Покупка проигрывателя почти совпало с Новым Годом и с лампочками, которые горят на занавеске у окна. Так мы до сих пор эти лампочки и не сняли, и всё также слушаем с ними музыку. Это, наверное, естественное желание куда-то уйти от надвигающегося всеобщего катаклизма…»
После подписи«твоя горячечная и заколдованная»следует:«P. S. Цветёт оливка. А знаешь, как пахнут цветущие оливковые деревья? Просто умопомрачительно!»
А затем:"P. P. S. Нет, всё же поразительно, сколько в тебе пронизывающей ясности, так и хочется сказать – светлости (я опять о стихотворении).(О моём?)Так и скажу, до свидания, Ваша светлость! (А? Неплохо! Да и само по себе хорошо!)"
Сколько было ещё, этих пост скриптумов и пост пост пост скриптумов и пост пост пост… Не все они влезали на бумажные листы, на которых Оля размещала произведения своего эпистолярного творчества. Буквы, вылезавшие за пределы бумаги, кружили где-то рядом, вырисовывались, ускользали…
И вот я сижу, с целой кипой Олиных писем, на диване, и смотрю в окно, где иероглифы-птицы хаотично рассыпаются по полотну ясного июньского неба, составляя постоянно изменчивые, непонятно понятные фразы, и мне кажется, что я читаю какой-то очередной пост скриптум, в котором и ветви старого дерева пос-кри-пы-ва-ют…

Однажды мы с Олей отправились в парк с аттракционами (Оля, в очередной раз, поправлялась после гриппа, а может и не начала ещё поправляться, но решила, что пора уже как-нибудь меня развлечь). Мы выбрали американские горки и встали в очередь. Я с глубоким трепетом наблюдала, как всех желающих безумцев сажали в маленькие машинки, которые стремительно мчались вверх и вниз по рельсам, а затем ныряли, вместе с пассажирами, в какой-то маленький сарай.
– Что-то я не вижу, как они оттуда возвращаются – заметила я озабоченно.
– ОТТУДА никто не возвращается, – промолвила Оля с величайшей серьёзностью. – Ты что, ещё надеешься после такого развлечения остаться в живых?
– Но вряд ли бесчисленные жертвы могут уместиться в этом сарайчике! –говорю я, чтобы поддержать мрачную шутку.
– Расшвыривают по соседним деревням, – небрежно предполагает Оля.
И вот мы садимся, вдвоём, в машинку (Оля – впереди) и мчимся по рельсам, сначала вниз, а потом вверх, с такой убийственной скоростью, что я в ужасе закрываю глаза и утыкаюсь в Олину спину.
– Катька, смотри! – кричит она в полном восторге. – Мы же сейчас врежемся в этот навес! (Я и не думаю приподнять голову).
Слава богу, мы уже под навесом и наше путешествие благополучно заканчивается. Я зарекаюсь когда-либо ещё кататься на американских горках.
Оля, видимо, успела заранее с кем-то договориться, чтобы нас сфотографировали в машинке, и спустя месяц или два я получила от неё письмо с чёрно-белым снимком. Качество снимка совсем плохое, на нём с трудом удаётся что-либо различить, и всё-таки мне удалось разглядеть себя, в испуге укрывшуюся за Олиной спиной, и Олю, которая хоть и с ужасом, но в полном упоении смотрела вперёд. С обратной стороны фотографии была подпись:«На память о том летящем мгновении, когда мы были вместе».